Новости Обратная связь Архив АТ Архив ВТ Поэты-энергеты Мы из МЭИ Угол архивариуса
На главную страницу

MEMORIA: Федянин Александр (АТ-61)

Из истории кафедры автоматики и телемеханики СФМЭИ

            1. Первые преподаватели
    Кафедра автоматики и телемеханики была создана в Смоленском филиале МЭИ в начале 1964-го года. Все мы, первый набор студентов СФМЭИ, были тогда студентами 3-го курса. Первым заведующим кафедрой стал Иванов Юрий Васильевич. О нем я знаю, что это был первый в СФМЭИ кандидат технических наук. Он стал и председателем ученого совета института.
    Вне всякого сомнения, это был талантливый человек. Он сразу же развернул бурную работу: заключил с разными промышленными предприятиями целый ряд договоров на выполнение научно-исследовательских работ (например, договор с авиационным заводом на выполнение работ по диагностике двигателей путем обработки шумов корреляционными методами; с заводом средств автоматики на разработку автоматизированной системы управления предприятием).
    Все было бы прекрасно, но в то время Иванов был уже окончательно спившимся алкоголиком. Он успел как то сформировать кафедру, набрать сотрудников, заключить хоздоговора и … весна и лето 1964 года у него прошли в запое.
    Нам, студентам кафедры АТ, в это время начали читать два основных специальных курса: теория автоматического управления (ТАУ) и автоконтроль. Оба курса были чисто теоретическими. ТАУ нам читал Кузнецов Анатолий Иванович из МЭИ (имя-отчество не помню), который «курсировал» с чтением лекций по Европе. К нам он приехал читать из Чехословакии, где тоже читал лекции в пражском университете. Отчитав, первую часть ТАУ (теория линейных систем), он уехал читать лекции в Югославию. А потом приехал опять к нам и читал вторую часть ТАУ (теория нелинейных систем). Он же читал нам и третью часть ТАУ (теория импульсных систем). Лекции Кузнецова были интересны и читал он их очень даже хорошо.
    Автоконтроль нам начал читать Иванов. Я посетил несколько его лекций (две или три). Но Иванов читал лекции так, что ничего понять было нельзя: он читал лекции или крепко выпивши, или с большого похмелья. Вот он рисует какую-то сложную схему, но говорить не может. Что-то мычит. Но что он там мычит – не разобрать. Я перестал ходить на эти лекции, хотя посещение лекций у нас в институте было обязательным и за пропуски лекуий могли даже отчислить из института.
    Осенью Иванова убрали из института – он уехал чем-то руководить в Москву. Исполняющим обязанности зав. кафедрой назначили Ашинянца Роберта Арамовича. Фактически, на несколько месяцев, а может быть и на полгода, вторым зав. кафедрой АТ стал Ашинянц.

    Роберт Арамович был исключительно образованным человеком: окончив специализированную музыкальную школу при консерватории в городе Ереване, он был профессиональным музыкантом; владел насколькими иностранными языками (после окончания института он учился на каких то двухгодичных спецкурсах для работы за границей, но в последний момент ехать туда отказался), причем так, что его зазывали преподавать на кафедру иностранных языков; познания Ашинянца в области медицины были на уровне хорошего выпускника мединститута и, наконец, он был инженером, окончившим МЭИ.

    В конце 1964 года руководство МЭИ прислало в Смоленск нового заведующего кафедрой: Мудрова Вячеслава Петровича. Вне всякого сомнения, Мудров был очень талантливым человеком: окончив Суворовское училище, он за один день сдал все вступительные экзамены и поступил в Ленинградский Электротехнический институт (ЛЭТИ). После окончания ЛЭТИ он окончил аспирантуру, опубликовал ряд научных работ, подготовил диссертацию и … вместо защиты приехал в Смоленск.
    У нас Мудров начал читать курс автоконтроля. Это был большой курс, куда входили как составные части – теория развертывающих систем, теория информации и кодирования сообщений, теория надежности, теория систем массового обслуживания, теория квантования сигналов по времени и по уровню и еще многие направления современной науки. В тоже время в практической электронике Мудров был дилетантом. Он, например, совершенно не разбирался в электронных схемах.
Пучков     Для укрепления кафедры в январе 1965 года из МЭИ прислали молодых специалистов: Бориса Рязанова, Юрия Пучкова и Бориса Одинцова. Я прекрасно помню, как эти ребята приехали к нам. Их разместили в читальном зале общежития на Кирова, 25. Больше размещать было просто негде. Так они и жили некоторое время все вместе в одной комнате: Пучков, Одинцов и Рязанов со своей женой Зиной. Самый талантливый из них - Одинцов летом уехал навсегда в Москву, а Рязанов и Пучков остались работать на кафедре и проработали там не один десяток лет.
    Вроде бы работа кафедры АТ наладилась, но начались распри между Мудровым и Пищиковым. Что они там не поделили, я не знаю. Но этот конфликт вылился в ожесточенную борьбу. Все Смоленские власти старались держаться от этого конфликта как можно дальше. Даже Смоленский Обком Партии не рискнул вмешаться.
    Дело было в том, что отец жены Мудрова был одним из руководителей КГБ СССР, а отец жены Пищикова тоже одним из руководителей, но только в Совете Министров СССР. Подспудно решался вопрос: кто же сильнее у нас в стране КГБ или СОВМИН. Эта борьба изобиловала многими интересными эпизодами, но я приведу здесь только один, что бы показать, что если нас учили и не очень хорошо, то скучать было некогда. Вот этот эпизод, участником которого я был в то время.
    Мудров для расширения территории кафедры захватывает два этажа учебного корпуса. Ночью лаборанты во все двери врезают новые замки. Все замыкается. Утром, когда студенты приходят на занятия, они, естественно, не могут попасть в аудитории и занятия срываются. На второй день к Мудрову приходит декан нашего факультета (АВТФ) – Виталий Сергеевич Логунов и начинает упрашивать Мудрова: вот мол занятия срываются, в институте нет свободных помещений и так далее. В комнате при этом разговоре было три человека: Мудров, Логунов и я. Поэтому я и в курсе, что там говорили и как говорили. Правда, я ничего не говорил. Я был в то время студентом 4-го курса и было бы странно, если бы студент вмешивался в спор завкафедрой и декана. Не правда ли?
    Разговор никаких результатов не дал. Пищиков шлет телеграммы в Москву. Мудров по своим каналам получил сообщение о выезде в Смоленск Комиссии для расследования этого дела. В ту же ночь в каком-то из военных округов МО СССР по тревоге в военные транспортные самолеты грузят военную технику: блоки связи, радиолокационные станции «АРГОН» и даже турели со сдвоенными пушками от «ТУ-16». Эти самолеты садятся на Смоленском аэродроме на Покровке. Оттуда всю эту технику грузовиками везут к зданию института.
    И вот с утра преподаватели кафедры, лаборанты и некоторые студенты (в числе которых был и я) таскают все это в занятые Мудровым аудитории и расставляют по столам. Мы все в мыле. Но вот все столы в комнатах на двух этажах заставлены аппаратурой; по концам длинного коридора стоят турели со сдвоенными пушками. Вполне резонный вопрос: а зачем пушки то прислали?
    Дело в том, что радиолокационные станции (РЛС) определяют координаты цели (вражеского самолета), бортовая ЭВМ производит расчет в соответствии с выбранным методом ведения огня (величина упреждения). Этот сигнал с ЭВМ поступает на следящие системы и сервомеханизмы турели и осуществляется автоматическое наведение пушек на цель. Таким образом, РЛС, ЭВМ и турель с пушками образуют единый комплекс автоматического ведения огня по вражеским самолетам. Поскольку отправители (воинские части) не знали куда и зачем они отправляют все это добро (они выполняли приказ), то и прислали все в полном составе вместе с пушками, чтобы комплексы не были разукомплектованными.
    На следующий день приезжает комиссия. Вячеслав Петрович водит комиссию по аудиториям и рассказывает, что вот здесь он создал такую-то новую лабораторию, а там такую и так далее. Работники ВУЗов хорошо знают, как не просто создать новую лабораторию, а тут их создана целая дюжина. Не приняв никакого решения, комиссия отбывает в Москву. Москва принимает решение: поскольку созданы новые лаборатории, то нет смысла их ликвидировать. Однако, учитывая, что студентам негде заниматься, лаборатории потеснить и оставить кафедре половину площадей, занятых лабораториями. Итак, кафедре остается один этаж из занятых первоначально двух.
    Через несколько дней поступает команда: все это барахло надо грузить на грузовики и его полетят назад. Я молча чертыхаюсь: опять до седьмого пота все это таскать. Но тут выясняется, что все таскать не надо. Пока шла вся эта заварушка, в частях откуда все это прислали, половину уже успели списать. Перетащить надо только половину.
    Вячеслав Петрович ходит и дает указания, что именно надо таскать в грузовики, а мы таскаем. Погрузка закончена. На кафедре осталось несколько радиолокационных станций, много всяких блоков и … турели с пушками. Блоки сложили на кафедральный склад. Турели стояли в коридоре месяца два. Их просто не знали куда деть. А это между прочим, боевое оружие. Полностью укомплектованное и снаряженное. Наконец, вспомнили, что в институте есть спецкафедра (военная кафедра) и пушки сбагрили туда. На кафедре автоматики и телемеханики стало светло и просторно.
    Подошло время Мудрову переизбираться на свою должность (заведующего кафедрой). Пищиков провел соответствующую работу, чтобы Мудров не был избран. Был объявлен открытый конкурс, и из Баку документы подал Лейтман Михаил Борисович.
  Если объективно сравнивать Мудрова и Лейтмана, то надо признать, что, если Мудров был талантлив, то Лейтман был гениален. Но они принадлежали к разным научным школам. Московская школа автоматики (откуда и пришел Мудров) возникла в свое время стараниями профессоров Поспелова и Гольдфарба из необходимости автоматизации процессов в электроэнергетике (системы релейной защиты) отошла от самого объекта автоматизации и носила почти чисто теоретический характер. Лейтман же пришел из школы более склонной к элементам автоматики, в частности, электронным элементам.
    Оба, и Лейтман и Мудров были прекрасными лекторами. Они отличались и личностными чертами характера, например, Лейтман был значительно работоспособнее Мудрова, собраннее и практичнее. Кроме того по формальным параметрам у Лейтмана было преимущество перед Мудровым. Они были почти ровесниками: по тридцать лет, но Мудров еще не защитился, а Лейтман уже лет пять был кандидатом наук и доцентом.
            2. Кафедра Лейтмана
    Весной 1966 года Лейтман был избран новым заведующим кафедрой АТ СФМЭИ. Появился Лейтман на кафедре весной 1966 года очень скромно. На четвертом этаже, так называемого лабораторного корпуса, была комната, практически пустая, предназначавшаяся то ли для студентов, то ли для лаборантов. Вот в этой комнате и засел Лейтман. Он сразу же начал заниматься блоками питания: кого то консультировал по этим блокам, кому то давал задания на изготовление отдельных узлов и так далее.
    До приезда Лейтмана на кафедре практически не было блоков питания и необходимости в них особой не чувствовалось. Лейтман собирался ориентировать работу кафедры в направлении электронных устройств автоматики (схемотехники) и поэтому каждый сотрудник или студент должны были быть обеспечены как минимум одним, а то и двумя или тремя, стабилизированными источниками питания. На кафедре развернулись работы по изготовлению блоков питания. Все это было очень своевременно: к началу дипломного проектирования (осень 1966 года) на кафедре было хоть какое-то количество блоков питания, необходимых для работы дипломников.
    В дальнейшем, работы по блокам питания были возложены на студентов младших курсов в качестве учебно-исследовательских работ. В это же время у Лейтмана была навязчивая идея: открыть в СФМЭИ завод по производству стабилизированных блоков питания. В то время, серийно выпускаемых стабилизированных блоков питания в стране еще не было, поэтому такой завод был бы своевременным и очень доходным.
    Некоторое время Лейтман суетился в разных инстанциях, доказывая необходимость открытия такого завода, но никто не пошел ему навстречу. Сейчас, по прошествии сорока с лишним лет, я могу сказать, что Лейтману просто повезло, в том, что идея с этим заводом заглохла. Не случись этого, завод начал бы выпускать источники питания, пошли бы большие деньги и, как это было принято в Советском Союзе и случалось всегда и обязательно, Лейтмана просто бы посадили в тюрьму лет на десять, а может быть и на пятнадцать.
    Мудров до своего отъезда в Москву сидел в кабинете заведующего кафедрой и только когда он уехал, Лейтман перебрался в этот кабинет. Приблизительно в это время я защитил диплом и уехал в Москву. Вернулся из Москвы на кафедру автоматики и телемеханики я через два года – летом 1969 года.
    Кафедра АТ за это время превратилась в лучшую кафедру института. Появились новые сотрудники: откуда то из Сибири приехал к.т.н. доц. Троицкий Юрий Валентинович; из Баку приехали к.т.н. доц. Абаринов Евгений Георгиевич и старший преподаватель Барьюдин Эрнест Леонидович; из старых сотрудников на кафедре работали Пучков Юрий Иванович, Рязанов Борис Петрович и Ковалев Александр Михайлович. Ковалев преподавал автоконтроль, то есть заменил Мудрова.
    На кафедре Лейтман создал лабораторию по НИР, где работали инженерами Олег Аверченков, Александр Попов, Владимир Курчавый, Ирина Ефименко, Владимир Голоскоков, Владимир Тишанков и др. С осени 1969 года на кафедру была переведена с кафедры ТОЭ группа преподававшая курс электрических измерений: Ирина Крутикова, Владимир Легоньков и Виталий Вишневский. К этой группе присоединили меня (Александра Федянина) и жену Лейтмана Полину Дыскину.

    Лейтман старался преподавание всех предметов, которые изучались студентами по специальности АТ перевести на свою кафедру. В то время я не понимал, зачем он это делает. Мне казалось, что в основе этого лежат какие-то местнические или корыстные интересы. Много позже я понял, что это было вызвано заботой о качестве подготовки будущих выпускников кафедры.
    Период с 1970 по 1975 год, был временем расцвета кафедры АТ. Кафедра вела очень большую учебную работу и одновременно выполняла громадный объем научно исследовательских работ (НИР). Показателем объема НИР может служить то, что количество научных публикаций по выполненным НИР достигало от 70 до 100 статей в год . Сотрудники кафедры получали десятками авторские свидетельства на изобретения.
    Работать с Лейтманом было интересно, хотя и нелегко: во первых, Лейтман не приветствовал занятия сотрудниками кафедры научными проблемами не относящимися к уже выбранным им направлениям работы, а во вторых, необычный талант или гениальность Лейтмана подавляла интеллект сотрудников, работавших с ним. Хотя, сам он специально такого давления не оказывал. Скорее всего, он и не замечал насколько он подавляет людей своим талантом.
  В качестве примера я приведу случай с Борисом Рязановым, о котором мне сам Борис и рассказал. В то время Борис Петрович занимался разработкой и исследованием системы стабилизации скорости вращения двигателя постоянного тока с помощью тахомоста. Борис собрал макет, спаял схему управления, но система в целом была неустойчива, то есть в системе возникали автоколебания. Все попытки Бориса устранить эту неустойчивость ни к каким положительным результатам не привели. А «мордовался» с этой проблемой Борис месяца 3 или 4. Никак не меньше.
    Надо еще учесть, что Борис был в это время уже не начинающим инженером, а специалистом по теории автоматического управления (ТАУ), прочитавшим студентам курс ТАУ не менее 5 раз. А в этом курсе как раз и разбираются все вопросы устойчивости и обеспечения устойчивости линейных, нелинейных и импульсных систем автоматического управления. Но Борис, считавшийся кафедральным корифеем по ТАУ, несмотря на все свои знания, был бессилен. Но поговорить о своих проблемах с Лейтманом, бывшим его научным руководителем, Борис не смог, поскольку в течении довольно таки большого времени не мог попасть на прием к Лейтману.

    Попутно, я отмечу эту особенность работы Лейтмана – трудность попасть к нему на прием для разговора. Эта трудность существовала для аспирантов и научных сотрудников, которые работали под руководством Лейтмана. В тоже время любой студент мог запросто подойти к Лейтману и обратиться с любым вопросом. Лейтман тут же приветливо и благожелательно вступал в разговор и старался как можно лучше дать объяснение на поставленный вопрос. Если вопрос был не простой, то Лейтман приглашал студента к себе в кабинет и там подробно ему рассказывал, чертил схемы и выводил нужные формулы. Все это он делал до тех пор, пока у задавшего вопрос не появлялась полная ясность и понимание проблемы.
    Прошло немало лет и я понял причину такого разного подхода Лейтмана к студентам, аспирантам и сотрудникам. Лейтман считал, что когда вопрос задает студент, то дать исчерпывающие объяснения – это его долг и обязанность, как преподавателя. А когда возникают вопросы у аспиранта или научного сотрудника, то найти ответы на эти вопрос – это обязанность именно этого сотрудника или аспиранта. Он должен сам думать, потому что это его работа. Этой труднодоступностью в общении с собой Лейтман приучал и заставлял своих аспирантов и сотрудников самостоятельно думать и работать.

   
Так вот, Борису удалось договориться с Лейтманом о встрече и он сидел у себя в лаборатории и ожидал прихода Лейтмана. Часов около 8 вечера Лейтман пришел в лабораторию и попросил Бориса включить систему. Понаблюдав минут 10, как она дергается он сел и задумался. Минут через 30 он попросил Бориса: «Борис Петрович, впаяйте вот в это плечо тахомоста емкость» и Лейтман назвал номинал емкости, которую надо было впаять. Борис впаял и колебания стали меньше по амплитуде. Лейтман опять задумался.
    Через полчаса он попросил Бориса: «Борис Петрович впаяйте две емкости: вот в это плечо тахомоста такого то номинала, в вон в то плечо – такого то номинала». Борис впаял и произошло чудо: автоколебания полностью исчезли – система стала устойчивой. «Борис Петрович» - обратился Лейтман к Борису: «Над этим надо как следует подумать. Давайте думать, а потом обсудим». И Лейтман ушел.
    Дальше Борис мне рассказывал продолжение этой истории таким образом. Вне себя от счастья, потому что проблема над которой он бился несколько месяцев успешно решена, Борис пришел домой и с чистой совестью завалился спать. В 9 утра следующего дня Лейтман позвонил в лабораторию Борису и попросил его зайти в свой кабинет. Борис пришел. «Что вы надумали насчет вашего тахомоста?» спросил его Лейтман. «Я спал всю ночь» - честно ответил Борис (честность была его отличительной чертой). «Как вы могли спать? Ведь это ваша проблема и ваша работа. Я всю ночь думал об этом тахомосте. За ночь я написал три статьи и две заявки на изобретения. Но поскольку эту работу мы делали вместе, то вы законный соавтор этих работ. Пожалуйста прочитайте и дайте свои замечания и предложения», - и Лейтман положил перед Борисом кипу бумаг.
    Рассказав мне все это, Борис посетовал: «Я дурак! Мне надо было не спать, а всю ночь работать…». Я слушал Бориса и думал о том, что если бы Борис работал не только эту ночь, а даже несколько ночей, то он все равно бы не сделал того, что смог сделать Лейтман. Уж если за несколько месяцев он не смог найти решения проблемы, то что он смог бы за одну ночь. Тут дело не в ночи, а в разном уровне интеллекта Лейтмана и Бориса. Но говорить всего этого я Борису не стал. Я не хотел его обижать. По идее, аспиранты и сотрудники кафедры должны были бы Лейтмана боготворить, но на самом деле многие из них его просто ненавидели. Это не объяснимо и не постижимо, но, НАВЕРНО, В РОССИИ ТАК ПРИНЯТО – НЕНАВИДЕТЬ ТЕХ, КТО УМНЕЙ ТЕБЯ И ЗА СЧЕТ ЧЬЕГО УМА ТЫ ЖИВЕШЬ.
  Однажды, когда я зашел в лабораторию к Александру Михайловичу Ковалеву, он сидел за своим рабочим столом и крыл Лейтмана матом, как только мог. На мой вопрос: «Что случилось?» Саша Ковалев рассказал, как он попал на консультацию к Лейтману и что из этого вышло.
    В пределах выполняемой НИР, Ковалеву пришлось решать задачу о прохождении импульсного потока через нелинейный элемент. Ковалев окончил СФМЭИ, но в СФМЭИ он перешел из пединститута, где несколько лет изучал математику. Поэтому математику он знал, наверное, лучше всех на кафедре АТ. А здесь была чисто математическая задача – найти аналитическое выражение для выходного сигнала. Проделав эту работу, Александр нашел это выражение и месяца полтора ожидал возможности поговорить с Лейтманом (обсудить полученный результат).
    Обсуждение началось с того, что Лейтман не вникая в математические выкладки, сразу же посмотрел конечный результат. «Что то у вас тут не так» - сказал он Ковалеву. «Вот выкладки, вы можете сами проверить все формулы» - сказал Ковалев. «Формулы – формулами. Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет» - ответил Лейтман. Взяв пачку чистой бумаги и остро отточенный карандаш, Лейтман нарисовал поток импульсов, под ним график первой гармоники, ниже – третьей, еще ниже – пятой и так далее. «Все дело в том, что с ростом номера гармоники, ее амплитуда уменьшается. Поэтому для гармоник с высокими номерами участок нелинейности, на который они попадают, практически является линейным и искажения гармоник не происходит. Наибольшим искажениям подвергаются первая и третья гармоника. Поэтому выходной поток импульсов будет иметь вот такой вид».
    И Лейтман нарисовал импульсы с выхода нелинейного элемента. А ваша окончательная формула таких импульсов не дает. Значит, у вас где то есть ошибка. Надо искать». «А сколько времени вам надо, Михаил Борисович, что бы найти ошибку?» - поинтересовался Ковалев. «Но ведь это ваша работа, а не моя. Правда? Поэтому, ошибку вы будете искать сами» - ответил Лейтман.
    Через месяц Ковалев нашел у себя ошибку, исправил ее и формула дала импульсы точно той же формы, как их нарисовал Лейтман. Теперь Александр Михайлович сидел и ругался по поводу того, что как это так – этот стервец Лейтман за 5 минут нарисовал импульсы с выхода нелинейности, то есть получил окончательный результат работы, на выполнение которой у него, у Ковалева, ушло почти полгода.
    По преподавательской работе Лейтман был предельно требовательным. Любой сотрудник кафедры получает зарплату именно за преподавательскую работу и делать ее он должен добросовестно. Мне кажется, что именно отмеченные мной особенности работы с Лейтманом и стали причиной постепенного ухода сотрудников с кафедры. В 1971 или в 1972 году Троицкий перешел на кафедру промышленной электроники.

    Немного о Троицком. К.т.н., доцент. Высокий, излишне и подчеркнуто интеллигентный человек. В полном смысле слова, джентльмен, не уступающий ни в чем любому английскому лорду. Мне трудно вспомнить, как он попал на кафедру АТ: то ли по конкурсу, то ли его пригласил Лейтман. Троицкий был специалистом по современной на тот момент электронике, то есть по интегральным микросхемам. Сидел он в одной комнате с Рязановым Борисом Петровичем. Естественный вопрос: какой курс он читал и чем он занимался в плане науки. А черт его знает. Этого я как-то не уловил.
    В то время Лейтман все силы старался сосредоточить на разработке электронных устройств на дискретных элементах (усилители с непосредственными связями, всякие фазовращатели и т.п.), а интересы Троицкого лежали в области интегральных микросхем (тогда 155-я серия). Поэтому, возможно, Троицкий и не проявлял особой активности в научной работе и договорившись с Дьяконовым (зав. кафедрой промышленной электроники) он перешел на кафедру промэлектроники где-то в 1973 году.
    Дальнейшая работа Троицкого складывалась удачно: он занимался разработкой конечных автоматов для входного контроля элементов электроники – средних интегральных микросхем. Вместе с Троицким по этой тематике работали ассистент Халецкий (будущий мэр Смоленска) и инженер по НИРу Караваев.


    Позже и Абаринов подал документы на какой-то конкурс, был избран на должность доцента и тоже уехал из Смоленска в Гомель. Ушли с кафедры и инженеры Голоскоков, Попов и Тишанков.

    Абаринов был представителем направления ТАУ и ТАР. Но читать курс ТАУ он почему то не стал. Этот курс по-прежнему читал Борис Петрович Рязанов. А Абаринов читал курс следящих систем и вел по нему курсовое проектирование. На заседаниях кафедры Лейтман частенько отделывал Абаринова. Ковалев при этом тихо хихикал: «Лейтман покоряет Абаринова». Где-то году в 71-м Абаринов подготовил общетеоретическую работу по инвариантности системы управления. Работа была хороша и вызвала у меня восхищение. Но эта работа также была не в русле Лейтмановских работ. В конце концов, Абаринов с обидой уехал из Смоленска.

    В это же время наших лаборантов (Виктора Савченкова, Валентина Власова, Савицкого, Легонькова и Вишневского) возглавил, пришедший на кафедру, новый начальник лаборатории - Волков Анатолий Ефимович, который заслуживает отдельного рассказа.
            3. Моя работа у Лейтмана
    С 1967 года по 1969 год я был в аспирантуре. Моя жена - Саня была в Смоленске. Ей вместе с дочерью - Наташкой, конечно, было нелегко и наши отношения начали портиться. Думаю, что виноват в этом был в большей степени я. Фактически, мы были на грани развода. Надо было принимать какое-то решение и я его принял.
    В 1969 году я вернулся в Смоленск. Надо было начинать жить самостоятельно, то есть отдельно от родителей (и тех и других). И нужно было решать вопрос с жильем. Естественно, я пошел к директору института Всеволоду Илларионовичу Пищикову. Пищиков решил все проблемы: жилье – комната в общежитии, а преподавать я буду курс электрических измерений. Этот курс раньше был на кафедре ТОЭ, но с осени 1969 года он передается на кафедру автоматики и телемеханики (АТ). Так что я могу начинать готовиться к лекциям.
    Через несколько дней я встретился с завкафедрой АТ - Лейтманом Михаилом Борисовичем. Выслушав меня, М. Б. как то задумчиво сказал: «Не спешите Саша. Еще неизвестно что вам придется читать». Разумеется, я не знал причины таких разных высказываний Пищикова и Лейтмана.
    Реально дело обстояло таким образом. Курс электрических измерений для всего института читали два преподавателя кафедры ТОЭ: Забелин Алексей Александрович и Крутикова Ирина Александровна. Были еще в этой группе два лаборанта: Виталий Вишневский и Володя Легоньков.
    Не знаю, что там произошло, но Забелин начал собирать компромат на Пищикова. Зачем это было ему нужно, трудно сказать. Пищиков, узнав о деятельности Забелина по сбору компромата, провел соответствующую подготовку и Забелина уволили, причем сделали все грамотно и на законных основаниях. Алексей Александрович подал в суд на восстановление. Когда я приехал в Смоленск, суд должен был состояться со дня на день. Поэтому, считая, что суд Забелина не восстановит, Пищиков и говорил, что лекции придется читать мне. Лейтман тоже давал правильный совет: до решения суда нет смысла начинать готовить курс лекций, которые тебе может быть и не придется читать. Я всего этого не знал.

    С Забелиным я познакомился в 1962 году, когда участвовал в КВН. В те времена команда КВН СФ МЭИ стала победителем Смоленска среди команд ВУЗОв города. Капитаном команды был Володя Куликов. Одним из активных участников был Юра Стариков. И где-то «в тени» этой команды принимал участия я.
    Забелин в те времена был сравнительно молодым, остроумным и жизнерадостным пенсионером. Да, именно, пенсионером. Он вместе с моим отцом служил в 50-х годах на Калининской железной дороге в отделе военных перевозок. В 1958 году дорогу расформировали и Алексей Александрович ушел на пенсию.
    Военный пенсионер в 40 лет – что может быть прекраснее. Военные всегда были в привилегированном положении. Это штатское быдло должно отработать 45 лет и выйти на пенсию с потерянным здоровьем, никуда уже не годным, чтобы дожить свои несколько лет до смерти. Военные же, уходят на пенсию где-то около сорока лет от роду настоящими орлами и впереди у них еще 20, а может и 30 лет полноценной жизни. Я думаю, что это не очень справедливо, потому что в мирное время жизнь военного человека мало чем отличается от жизни этого самого штатского быдла.
    Как бы там не было, а Алексей Александрович Забелин был обаятельный человек, умный собеседник и я сохранил о нем самые хорошие воспоминания. После КВН Забелин перешел на работу в СФ МЭИ и начал преподавать на кафедре ТОЭ у Пищикова. У нас электрические измерения были в виде трехсеместрового курса. Первый семестр читал Кацнельсон Аркадий Шаевич из СФ НИИТЕПЛОПРИБОР (ни шатко, ни валко, но отчитал). Второй семестр блестяще читал Кончаловский Вадим Юрьевич из МЭИ и третий семестр опять Кацнельсон.
    Забелин у нас, как начинающий преподаватель, вел лабораторные работы. Потом Забелин уже читал лекции и к моменту моего приезда из Москвы был уволен. В последующее время мы с ним встречались не один раз и отношения у нас были достаточно хорошие. Однако, лет двадцать спустя Алексей Александрович вдруг решил, что причиной его увольнения был я. Мне он об этом ничего не говорил, наверное, потому что я тут же напомнил бы ему все обстоятельства: что его уволили приблизительно за полгода до моего появления в Смоленске. Отношения у нас стали натянутые, о чем Забелин как то даже сказал моей жене.


    Следуя совету Лейтмана, я решил не дергаться с подготовкой лекций до тех пор пока не решится вопрос о том, что же мне надо будет читать. Комнату в общежитии нам с Саней дали. Мы сделали там косметический ремонт. Очень активное участие в этом ремонте принял мой отец – Степан Севостьянович. Наконец, мы переехали с Лестровки в общагу и зажили самостоятельной жизнью.
    Денег нам не хватало постоянно и катострофически: у меня, как ассистента, зарплата была 105 рублей в месяц. Саня работала инженером-конструктором и зарплата у нее была такая же. Первого сентября начались занятия в институте, а числа пятого меня вызвал Лейтман и обрадовал: «Александр Степанович вам придется читать курс измерений на потоке у дневников (2 группы), на потоке у вечерников (4 группы) и вести во всех группах лабораторки. Начинать занятия вам надо на следующей неделе.
    Я взял учебные программы, где-то набрал учебников и начал готовиться к лекциям. Читать два разных лекционных курса без подготовки и в первый раз – занятие тяжелое. Я сразу решил читать так, как нам в свое время читал физику Найденов: с конспекта. По другому я и не смог бы.
    Типичная ситуация того времени: до начала лекции 2 часа. Я сижу за столом и читая разные книги пишу конспект одновременно оценивая и выбирая лучшее с моей точки зрения изложение того или иного вопроса в разных учебниках. Время от времени я смотрю на часы. До начала лекции полтора часа, а у меня готовы только три четверти лекции. Нервное напряжение у меня на пределе.
    Но вот лекция подготовлена и до начала лекции 15 минут, а мне надо еще добежать до института. Хватаю листы своего конспекта и несусь не разбирая дороги. Лекция прочитана а дальше лабораторки. Но это уже проще. Вот так я и крутился первый год. Когда, через год, я начал читать лекции второй раз, то конспект с собой брал, но уже им не пользовался. И только начав читать лекции в третий раз, я уже не брал с собой конспект. Он был мне не нужен: я мог свободно читать лекции с любого места и по любому вопросу.
    Первый год преподавания был не то чтобы тяжелым, он был кошмарным. Мне было не до какой либо научной работы. Надо было выживать. Во время второго года, а тем более третьего, появилось свободное время и я начал заниматься научной работой. Опять работал очень много и время для меня было тяжелое. Но за это время я выполнил три работы: две самостоятельно и несколько позже одну под руководством Лейтмана. По своим работам я написал 2 статьи. Одну из них напечатали в журнале ЭЛЕКТРИЧЕСТВО (№12 за 1972 год, Матрицы и передаточные функции цепных схем). Это была моя первая публикация в открытой печати. Заслуга выполнения этой работы целиком принадлежит Лейтману.
    Когда я написал черновик статьи, то отдал его на просмотр Лейтману. Михаил Борисович просмотрел и через несколько дней спросил видел ли я монографию Гинзбурга – там цепные схемы описываются с помощью гиперболических функций. Книгу Гинзбурга я не видел, но я проработал монографию Канторовича – там тоже описание цепных схем проводилось с помощью гиперболических функций. Лейтман сказал, что мне надо внимательно посмотреть Гинзбурга.
    Две или три недели у меня ушло на то, чтобы доказать, что из описания цепных схем, которое было в этих книгах может быть получено описание приведенное в моей работе. Но этот переход более громоздок и трудоемок, чем приведенный в моей работе. Ознакомившись со всем этим, Лейтман дал согласие на то, что бы я отправил статью в печать. Статья была отправлена по совету Лейтмана в журнал «Электричество».
    В редакции мнения разделились: половина рецензентов считала, что статью надо напечатать, а вторая половина считала, что печатать ее не следует. Дело в том, что я со своей статьей влез в один ряд с корифеями науки, ведь Гинзбург и Канторович были академиками.
    Статью отправили на отзыв академику Пухову. Он дал положительный отзыв, но указал, что этими вопросами занимался Яхинсон и не смог получить тот результат, который удалось получить мне. Поэтому надо, чтобы я сослался на работу Яхинсона и статью можно печатать. С другой стороны член редколлегии журнала Шаталов указалал, что рассмотрение цепных схем может быть выполнено с помощью теории графов и привел начало такого рассмотрения.
    Работу Яхинсона я не нашел, поэтому я сделал вид, что знаком с этой работой и сослался в статье на нее. Что касается замечания Шаталова, то я написал в статье, что Шаталов предлагает рассматривать цепные схемы с помощью графов вот таким образом и ввел я в статью замечание Шаталова. При публикации, редакция выбросила мою ссылку на Шаталова и получилось так, как будто это я предлагаю рассмотрение цепных схем с помощью теории графов. Хотя о теории графов я не имел ни малейшего понятия.
    Со второй статьей получилось вот какая история. Специальной встречи у меня с Лейтманом не получилось и мы обсуждали эту работу по пути из нового корпуса СФМЭИ в старый (на Гагарина). Лейтман сказал: «Александр Степанович, я посмотрел эту вашу работу и мне кажется там не так все просто, как это делаете вы. Надо посмотреть внимательно».
    В это время авторитет Лейтмана в моих глазах был настолько высок, что этой простой фразы оказалось вполне достаточно, чтобы я засел за работу. Через некоторое время я нашел у себя ошибку. Она была непростой, но она была. Можно было бы бросить эту работу, но я упорно старался ее довести до конца. Устранив ошибку, я залез в такие дебри (специально изучил теорию чувствительности), что статья потеряла всю красоту и привлекательность.
  ;  Эту вторую статью в печать я не стал отдавать. Лет пять она валялась у меня в архиве. Но потом наступили такие времена, когда у меня стали запрашивать: не дам ли я что-нибудь в печать. Под рукой не было ничего стоящего и я отдал эту работу в печать. Ее опубликовали, но у меня до сих пор к ней брезгливое отношение: работа должна быть красивой в аналитическом смысле, а в этой работе такой красоты нет.
    Эти две работы были моими самостоятельными работами. Самостоятельными в том смысле, что я сам все сделал, начиная от постановки задачи и до получения окончательного результата. Лейтман выполнил работу рецензента, консультанта и научного руководителя. Все было очень даже и неплохо. Оценивая сейчас, почти сорок лет спустя, тогдашнее свое положение, я твердо уверен, что мне надо было продолжить работы в области цепных схем. Если бы мне удалось написать еще три - четыре статьи такого же уровня, то это составило бы уже целое направление.
    Осенью 1971 года я начал работу над устройством умножения двух импульсных потоков. Идея этой работы принадлежала Лейтману. В работе было много математики. Мне пришлось использовать теорию чисел, тригонометрические ряды и т.п. По тригонометрическим рядам я ходил консультироваться на кафедру математики, но эти походы ничего не дали, если не считать, что я понял простую истину: при выполнении научной работы никто тебе не поможет. Ведь это твоя работа. Почему кто-то должен за тебя думать и работать?
    Запомнился один эпизод связанный с этой работой. Математическая часть этой работы была настолько сложна, что у меня возникли сомнения в своих силах: смогу ли я избежать возможных ошибок. По этому поводу я как-то завел разговор с Лейтманом: «Если во всей этой математике окажутся ошибки, то как их обнаружить?». Лейтман ответил просто: «Мы будем руководствоваться здравым смыслом».
    Эта мысль Лейтмана, руководствоваться здравым смыслом, стала для меня ориентиром в решении сложных вопросов на всю оставшуюся жизнь. Если бы наши «великие» реформаторы от Хрущева до Ельцина руководствовались здравым смыслом, то у нас в России все было бы гораздо лучше. Однако, историю не переделать (нельзя дважды войти в одну и ту же реку). Но вот математическая часть работы закончена и я начал паять макет. Работа над макетом шла может быть и медленно, но шла. И тут произошло вот что.
    Мы с отцом занимались могилой моей матери, которая умерла приблизительно полгода тому назад (в сентябре 1971 года). Отец заказал в Нарофоминске гранитный памятник для матери и я поехал его забирать. Отсутствовал я дня три или четыре. Занятий у меня в это время не было. Поэтому, на мой взгляд, это было в порядке вещей.
    Разговаривая с Лейтманом после своего возвращения, я сказал, что ездил в Нарофоминск. Михаил Борисович начал мне выговаривать, что я не имел права уезжать в рабочее время. Это прогул и т.д. Это было настолько необычно, что я считая себя ни в чем не виноватым, здорово дернулся и написал заявление на увольнение. Лейтман попытался исправить ситуацию: «Александр Степанович, вы меня не так поняли…».
    Но я закусил удила и уволился. Я не стал публиковать что-нибудь по работе, которую делал совместно с Лейтманом, так как считал, что идея этой совместной работы да и сама работа принадлежит Лейтману, и я не имею на эту работу никаких прав.
    Мой уход с кафедры автоматики и от Лейтмана – это моя самая крупная ошибка в жизни, о которой я потом не один раз пожалел. Но, что сделано, то сделано, и исправить что-то уже не возможно. Кафедра в учебном институте или НИИ - это самое наилучшее место для научной работы. Тем более, что с кафедры меня никто не гнал и не выживал. Надо было сидеть и работать. С деньгами было плохо? Да, плохо. Ну, так надо было искать побочные заработки где-то на стороне, хоть собирать и сдавать пустые бутылки, но сидеть на кафедре.
    Оценивая сейчас свое пребывание на кафедре, я могу сказать, что было много глупостей с моей стороны. Вы, Александр Степанович, были дураком, поэтому так вам и надо.
           4. Встречи с Борисом Рязановым
  Во время работы с роботами у меня были интересные встречи, имеющие отношение к вопросам роботизации. Первая встреча произошла на улице Кирова, когда я бежал из НИИТЕХНОПРИБОР в ЦНТИ. Я встретил Рязанова Бориса Петровича, который работал на кафедре автоматики и телемеханики СФМЭИ. Работал он там около 20 лет (с 1965 года). За это время Борис Петрович защитил кандидатскую диссертацию и уже лет 15 отработал старшим преподавателем.
    По существовавшему в то время положению для присвоения высшей аттестационной комиссией (ВАКом) звания доцента, надо было иметь кандидатскую степень и отработать не менее пяти лет старшим преподавателем. Поэтому Рязанов автоматически после защиты диссертации должен был стать доцентом. На мой вопрос – как у него дела с присвоением этого звания, Борис Петрович начал ругаться на чем свет стоит и рассказал такую историю.

    Далее излагаю все со слов Б.П., нужно только иметь в виду, что правдивость всего изложенного временами вызывает большие сомнения. Но ведь преувеличение - это не всегда ложь?

    30 декабря на кафедре решили устроить встречу нового года, накрыли стол. Во время застолья, учитывая, что кафедра после ухода Лейтмана разделилась на две враждующие группировки, Борис Петрович предложил тост за дружбу. Дословно, он сказал следующее: «Предлагаю выпить за то, что бы мы жили дружно. Давайте жить дружно, а то с таким правительством, как у нас, мы совсем пропадем».
    Однако, никто пить за дружбу не стал. Борис выпил один, сел на свое место и решил, что на этом вопрос исчерпан: «Не стали пить, ну и черт с вами». Что выйдет из этого тоста, он и предположить не мог. Тост Бориса Петровича объединил кафедру в единый сплоченный коллектив и этим сплоченным коллективом сотрудники кафедры начали писать письма в разные инстанции: в администрацию и партком СФМЭИ, в администрацию и партком МЭИ, в Смоленский обком КПСС, в ЦК КПСС и так далее, обвиняя Рязанова, что он своим тостом оскорбил всех преподавателей кафедры, а также оскорбил всех преподавателей МЭИ. Кроме того своим тостом Рязанов оскорбил Смоленский обком КПСС, ЦК КПСС и Правительство СССР.
    Дело Рязанова начал «вести» партком СФМЭИ и встал вопрос о том, что Рязанова надо уволить из института с волчьим билетом. После многократных обсуждений и разбирательств с Рязановым решили поступить так: Борис Петрович должен был выступить на общем собрании института и, осудив свой поступок, принести свои извенения всем оскорбленным, иными словами посыпать голову пеплом и отказаться от ереси.
    И вот общее собрание института. Борис сидит рядом с секретарем парткома. Ему предоставляют слово для принесения извинений. Борис встает что бы идти к трибуне и извиняться, но секретарь парткома сует ему в руки какие то бумаги. «Что это?» - удивляется Борис. «Это твои извинения» - отвечает секретарь парткома. «Так я могу и без бумаг все сказать» -возражает Борис. «Ты уже один раз сказал» - зло шипит секретарь – «А теперь, если хочешь остаться работать в институте, то бери, иди и читай с трибуны».
    Борис взял эти листы, вышел к трибуне и начал читать, сам несказанно удивляясь тому, что он читал: «Я – подлец и негодяй, прихвостень загнивающего империализма, Я – сволочь и последний подонок…своими необдуманными словами я оскорбил … но теперь я осознал и глубоко раскаиваюсь … я знаю, что нет и не может быть прощения такому прихвостню буржуазных демагогов, как я, но наше общество самое гуманное в мире, поэтому я прошу простить меня … я приношу свои извинения и на коленях прошу простить меня … прошу оставить меня на работе в институте хоть кем-нибудь…».
    Закончив чтение и вытирая пот с лица, Борис вернулся на свое место. Он думал, что все закончилось. Но ведущий собрание объявил, что слово предоставляется опять Рязанову Борису Петровичу для принесения извинений Обкому КПСС. Секретарь парткома сунул Борису в руки вторую пачку бумаг и Борис опять пошел к трибуне. Но вот вроде бы и все.
    Однако, ведущий объявляет в третий раз, что слово предоставляется Рязанову Борису Петровичу для принесения извинений Советскому Правительству и ЦК КПСС. «Так здесь же нет никого из Правительства» - попытался увильнуть Борис Петрович. Но тут встал, присутствовавший на собрании секретарь Обкома КПСС: «Я здесь представляю советское Правительство». Секретарь парткома сунул Борису третью пачку бумаг и пошел Борис на трибуну читать эти бумажки.
    Рассказывая мне все это Борис разволновался и орал на всю улицу: «Сволочи они … Сволочи они все…». Итог всех этих процедур был такой: Бориса оставили работать в институте, но без права преподавания и без права общения со студентами (он, например, не мог быть куратором какой либо группы, хотя до этого много лет был куратором и довольно-таки хорошим).
    В общем, после 20 лет преподавательской работы Борис стал опять молодым специалистом, как будто он только что окончил институт – его определили инженером по НИРу в кафедральную лабораторию. Я слушал Бориса и мне хотелось его как то поддержать, но что тут можно было сделать? С другой стороны, я сам тоже работал когда то на этой кафедре, знал многих из сотрудников. Они были вполне нормальными людьми. И я не мог понять: с чего бы это они так ополчились на Бориса? Что ими двигало?
    Поначалу я решил, что во всем виновато чувство высокого гражданского долга и патриотизм сотрудников кафедры, а также их высокая идейная сознательность и принципиальность. Но потом, поразмыслив на досуге, я сообразил, что все могло быть гораздо проще: лишив Бориса права преподавания, кто-то из сотрудников кафедры занял должность доцента, которую уже «заложили» в штатное расписание в предвидении присвоения ВАКом Рязанову ученого звания доцента, а кто то из сотрудников получил возможность читать лекционные курсы по теории автоматического управления, которые до этого читал Рязанов. Кто-то захватил лабораторию Рязанова. Но это, подчеркиваю, всего лишь моя гипотеза...
    В общем, Бориса «пограбили» как следует и виной всему были, по-моему, обычные корыстные интересы людей. Это было вполне естественно и нормально. Наверное, именно потому, что я был «гол, как церковная крыса» и взять с меня было просто нечего, мне так легко сошло с рук чтение книги Норберта Винера в отделе Шеремета. Поговорив с Борисом, я вспомнил кафедру автоматики и телемеханики СФ МЭИ, на которой я учился и работал с 1967 по 1972 год, и решил сходить туда.
      5. Кафедра автоматики СФМЭИ 15 лет спустя
    Придя на кафедру, я походил по коридорам и посмотрел всякие стенды посвященные достижениям кафедры. Достижения были более, чем скромные: десяток научных публикаций в год и несколько авторских свидетельств. Кто в это время был зав. кафедрой, я сейчас уже не помню, но достижения кафедры по сравнению с результатами Лейтмановской кафедры производили удручающее впечатление. Это был упадок кафедры: научная продуктивность кафедры упала в 10 раз.
    Как много значит личность заведующего кафедрой в развитии кафедры. Уровень кафедры, наверное, процентов на 90 определяется личностью ее заведующего. Посмотрев все стенды и плакаты в коридорах, я зашел в лабораторию моего старого знакомого – Александра Михайловича Ковалева. Подошли еще два или три сотрудника кафедры. Говорили мы не долго, но результаты разговора тоже не радовали: оказывается, следуя моде, кафедра АТ начала подготовку инженеров-робототехников. Это, конечно же, для меня было интересно. Но минут через 15 после начала разговора, я понял, что на кафедре не имеют ни малейшего представления о проблемах и задачах, которые стояли в современной робототехнике.
    Уходил я с кафедры в довольно таки расстроенных чувствах, почти как с кладбища. Лет через десять после этого, один мой знакомый вполне серьезно доказывал мне, что преподаватель вовсе не должен знать то, что он преподает. Главное не знание предмета преподавателем, а чтобы преподаватель был хорошим педагогом. Наверное, следуя такому кредо и моде в СФМЭИ спустя несколько лет и начали готовить экономистов, менеджеров, маркетологов и т.п. Спрос рождает предложение. Кто же будет с этим спорить? Товар любого ВУЗа – это его выпускники.
    Если нет большого спроса на данный товар в настоящий момент времени, то надо улучшать качество товара, а не переходить на выпуск нового товара. Каковы гарантии такого высокого качества нового товара, что он будет пользоваться спросом на рынке труда? А кто учителя? Очень часто это выпускники вуза, не проработавшие инженером не одного дня. Я это все хорошо знаю, потому что и сам был таким.
Смотри также:

Пролог

Робот-бармен

Роботы НИИТЕХНОПРИБОРА

Пролетариат – могильщик капитализма, а роботы – могильщики пролетариата?

Тернистый путь инженера в 20-м столетии

Харлампиев, самбо в СФМЭИ и кое-что еще


Вопросы и пожелания - aver22 на Рамблере
Архивариус - О. Аверченков (АТ-61).